18 Декабря, Понедельник

Два Маршалка

  • PDF

12_s-zenojИстория одного семейства в интерьере Гражданской войны

Закручивала людские судьбы Гражданская война. Взять вот семейство Маршалков — уроженцев Курляндии. В 1918 году пока Маршалк–старший, входивший в десятку лучших сыщиков России, помогал большевикам создавать легендарный МУР, его сын ходил на красных в штыковые атаки под знаменами Корнилова.

Маршалк–старший, Карл Петрович, карьеру сделал сам, без протекции и даже без университетского диплома, открывавшего в царской России все двери. Выдержал экзамен на вольноопределяющегося 2–го разряда, в 1895 году поступил на службу в полицию и только через 6 лет получил первый классный чин — коллежского peгистратора. К 1904 году дослужился до младшего помощника митаво–бауского уездного начальника Курляндской губернии по 3–му участку (это в Грос–Экау, нынешней Иецаве).

Зато дальше ему, что называется, поперло. Перевели исполняющим должность Опочецкого уездного исправника в соседнюю Псковскую губернию. А тут 1905 год, волнения. В Пскове 7 февраля произошло свое «кровавое воскресение», демонстрация гимназистов окончилась побоищем. Тамошний полицмейстер растерялся, был снят, и на его место наводить порядок назначили энергичного Маршалка. Тот даже в осенние дни 1905–го, когда по всей стране пылали дворянские усадьбы, бастовали телеграфисты и железнодороники, связи с Петербургом не было, а в полицейских стреляли прямо на улицах, сумел удержать ситуацию в Пскове под контролем. Был замечен и снова пошел на повышение — помощником начальника столичной сыскной полиции Филиппова, знаменитого сыщика того времени. Вот тут уж он развернулся: запутанные убийства, грабежи, крупные кражи — это вам не в Гросс–Экау браконьеров ловить.

Проверенные веками методы

В интервью столичному журналу один из нижних чинов питербугской полиции того времени так описывал тогдашние методы работы:

«Как добиваемся сознания? Да на всякий манер! Только не бьем, хотя про нас эту молву и распускают. Если иные из очень старых, так те, пожалуй, и ткнут в зубы или прикажут там на колени стать. Только упаси бог, если начальство узнает! Прямо вон прогонит! Да и толку в этом бое нет. Обозлится — замолчит, а иной так и сдачи даст. Ведь с ним — глаз на глаз, и ему рисковать совсем нечем… Совестим, улещаем смягчением наказания, обманываем…

Да вот, например. Один парень, зная, что у его любовницы есть рублей 20 денег, завел ее на Смоленское поле, угостил водкой, а потом задушил ремнем и ограбил. Нашли тело, видели, что с этой женщиной этот парень ходил, знали, что он любовник ее. Ну, и арестовали. Спрашивали его, спрашивали, а он заперся, и хоть бы что. Привели его ко мне, вдруг в телефон позвонили. Он так и вздрогнул и глаза выпучил. Мне и пришла мысль. Поговорил я по телефону, а потом обращаюсь к нему и спрашиваю:

— Знаешь ты, что это за инструмент?

Он покачал головой.

— Откуда мне знать? Штука диковинная. Сама звонит.

— А это, — говорю, — такая штука, что нам помогает. Видишь эту трубку? — и указываю ему на слуховую трубку. Он кивнул.

— Вот если я ее к твоей голове приставлю, а сам смотреть сюда буду, — указал ему на кружочек, куда говорят, — так здесь все, что ты сделал, как на картинке будет. Положим, ты убил Акулину… — смотрю, он побледнел весь, а я продолжаю: — Сейчас это все видно будет! Подойди сюда!

Он встал и весь дрожит.

— Иди, иди!

Он подошел. Я приложил ему трубку к уху и говорю:

— Не веришь? Смотри сюда. Видишь?

Не знаю, увидел ли он что; только вдруг бросил трубку и прерывающимся голосом забормотал:

— Чего уж тут, вестимо, грешен… Мое дело».

Впрочем, практиковались и вполне современные методы дознания (точнее, они неизменны уже несколько веков) — агентура, внутрикамерная разработка: «В одну с ним камеру своего наемного сажаем. Тот, что надо, и выспросит. Со своим–то человеком ему легче говорить, ну, да и водкой угостит, и папиросой. Это мы уж от себя, за свои деньги делаем… Еще нам много те же воры помогают. Всех их знаешь. Иному, идешь по улице, 10 копеек на водку дашь, иному на ночлег. Если что надо, позовешь и скажешь: вот, дескать, такая–то кража. Не знаешь ли, кто сработал? Дашь рубль, он и ищет. Найдет — еще дашь. А если бы одному — так невозможно!

— Ну а переодеваться вам случается часто?

Агент улыбнулся и махнул рукой.

— Это на манер Лекока? Нет! Очень редко. Разве иной раз костюм переменишь, чтобы, например, за мастерового приняли или за ночлежника, а чтобы лицо изменять — никогда… Да это и не нужно. Чтобы доследить кого, всегда человека наймешь…

— Кто же эти люди?

Он усмехнулся.

— За деньги все найдешь. И прислуга, и дворник, и швейцар, и писец из министерства, и так… человек без занятий… При нашем деле много людей надобно. А вся ответственность на нас. Мы все дело ведем и сами людей выбираем себе в помощь».

«Тычки в зубы», если судить по материалам тогдашней судебной хроники, были не таким уж редким явлением в полиции, особенно провинциальной. Но страсти вроде бутылки в заднем проходе тогда и представить себе не могли. В 1918 году советская власть будет пенять старой полиции: «В наследие от проклятого царского режима у нас остался никуда не годный сыскной аппарат с сотрудниками, на которых большей частью широкие слои населения смотрели (и часто справедливо) как на элементы сомнительной нравственности, обделывающие свои личные дела с преступным миром…». Но без контакта с преступным миром невозможно раскрывать преступления — эту истину и советская милиция скоро поймет.

Вообще в 1913 году тогдашняя московская сыскная полиция была признана лучшей в Европе! А в следующем году ее начальником стал надворный советник (чин, равный чину подполковника) Карл Маршалк.

12_gorodovoj

«Птенцы Керенского» за работой

В 1917–м в «очистительном огне» Февральской революции сгорела богатая картотека московской сыскной полиции. Ощущение такое, что жгли ее заинтересованные лица из преступного мира. А затем после этого новый министр юстиции Керенский объявил всеобщую амнистию, и «птенцы Керенского», как их стали называть, заполнили Москву и Петроград.

Тогдашние сводки стали напоминать криминальную хронику 1990–х. Даже еще круче. Вот в Москве на Страстной площади совершено нападение на артельщика Александровской железной дороги, отнят мешок с деньгами. Милиционеры (так стали называть теперь полицейских) попытались прийти на помощь, но были забросаны… гранатами. Погибли не только стражи порядка, но и случайные прохожие. Или вот из тогдашней хроники: «Вооруженное ограбление и зверское убийство семьи фабриканта Иванова на Дмитровском шоссе. Между руководителями шайки Сабаном и Зюзюкой произошла ссора, результатом которой явилось решение убить всех потерпевших, что и было приведено в исполнение. Бандиты похитили ценности на сумму 1 миллион рублей».

В этих условиях старые методы работы полиции не работали (как не работали они и в 1990–х). Тут уже 10 копейками не раскроешь дело на миллион. И все же старые розыскники оставались последней преградой между обывателем и распоясавшимся криминалом. И в ноября 1917 года — уже после Октябрьской революции — в Управлении уголовного розыска Петрограда собрание оперативного состава принимает резолюцию: «Имея в виду, что служащие уголовного розыска по своему призванию имеют своей задачей и обязанностью лишь борьбу с уголовной преступностью, что учреждение это беспартийно и помогает всякому пострадавшему и работа его не приостанавливалась при всех сменах правительственной власти, несмотря на двукратный разгром управления заинтересованными уголовными преступниками, общее собрание постановило продолжить свою уголовно–розыскную работу при существующей в данный момент власти и исполнять свой тяжелый гражданский служебный долг перед населением Петрограда по борьбе со всевозрастающей уголовной преступностью».

То же самое происходило и в Москве, бывший надворный советник Маршалк возглавил новую уголовно–розыскную милицию Москвы, став первым начальником легендарного советского МУРа. Вскоре, однако, стало понятно, что с бандитами–то еще можно справится. А вот с сотрудниками новоявленной ЧК, которые стали творить тот же беспредел, но уже по революционному закону… В общем, осенью 1918–го Маршалк во время служебной командировки в Петроград перешел финскую границу и стал эмигрантом.

(По другой версии Моссовет в знак признания его заслуг оплатил ему дорогу в занятую немцами Ригу — как уроженец Курляндии он имел право на репатриацию. Чем и воспользовался.)

Корниловец и «шпион»

А сын Карла Петровича Маршалка Николай родился 2 октября 1897 года в Митаве. Когда началась Первая мировая, то вопрос «кем быть?» для него уже не стоял: поступил в Александровское военное училище в Москве. Но окончить его из–за революции не успел. Бежал на Дон к Корнилову. И вместе с ним отправился в феврале 1918–го в знаменитый Ледяной поход, с которого и началось Белое движение.

Между прочим, в Ростове–на–Дону в тот момент насчитывалось 16 000 офицеров, но в поход с Корниловым в ледяные зимние степи выступило только 4000. Их называли первопоходниками. И не было потом в Добровольческой армии награды почетнее, чем терновый венец, пронзенный мечом, — знак первопоходника.

«Малочисленность и невозможность отступления, которое было бы равносильно смерти, выработали у добровольцев свою собственную тактику, — писал Трушнович в „Воспоминаниях корниловца“. — В ее основу входило убеждение, что при численном превосходстве противника и скудости собственных боеприпасов необходимо наступать и только наступать. Бой начинался лобовой атакой, пехота наступала редкой цепью, время от времени залегая, чтобы дать возможность поработать пулеметам. Охватить весь фронт противника было невозможно, ибо тогда интервалы между бойцами доходили бы до пятидесяти, а то и ста шагов. В одном или двух местах собирался „кулак“, чтобы протаранить фронт. Добровольческая артиллерия била только по важным целям, тратя на поддержку пехоты несколько снарядов в исключительных случаях. Когда же пехота поднималась, чтобы выбить противника, то остановки уже быть не могло. В каком бы численном превосходстве враг ни находился, он никогда не выдерживал натиска первопоходников».

Но уже тогда появились грозные предвестники разложения, которое потом погубит белогвардейцев. Роман Гуль вспоминал:

«Вошли на отдых в угловой, большой дом. Пожилая женщина вида городской мещанки, насмерть перепуганная, мечется по дому и всех умоляет ее пожалеть.

— Батюшки! Батюшки! Белье взяли. Да что же это такое! Я женщина бедная!

— Какое белье? Что такое? Кто взял? — вмешались офицеры.

Шт.–кап. Б. вытащил из сундука хозяйки пару мужского белья и укладывает ее в вещевой мешок. Меж офицерами поднялся крик.

— Отдайте белье! Сейчас же! Какой вы офицер после этого!

— Не будь у вас ни одной пары, вы бы другое заговорили!

— У меня нет ни одной пары, вы не офицер, а бандит, — кричит молодой прапорщик (уж не Маршалк ли? Он как раз был прапорщиком. — Г. К.).

Белье отдали…»

На этот раз отдали. Потом отдавать перестанут. Да что белье — жизнь человеческая не стоила ничего. Расстреливали сначала комиссаров, а потом всех подряд — пленных некуда было сажать и некому охранять…

Роман Гуль после Ледяного похода разочаровался в Белом движении и уехал в Германию. А Маршалк остался воевать. С отцом они увидятся и обнимутся уже после войны. Претензий друг к другу не было. Отец и при большевиках боролся с бандитами. Сын же считал бандитами самих большевиков. Но до конца войны надо было еще дожить. Николай Маршалк был дважды ранен, но, оказавшись в Латвии с поручением от Деникина к князю Ливену, в тылу отсиживаться не стал: вступил в 5–ю Ливенскую дивизию Северо–Западной армии и успел повоевать под Петроградом. Вместе с женой, всю войну прошедшей сестрой милосердия. И только после разгрома Юденича вернулся в Латвию.

В оперсводке резидентуры НКВД в Риге про него писалось: «Латыш. Бывший офицер разведки. В 1939 году проживал в Риге по адресу ул. Сколас, 14. кв. 1». Пишут, что работал на французскую разведку и «одновременно работал на немецкую разведку». Приметы: лицо удлиненное, высокий…" Насчет «работал на разведку» — скорее всего, он просто не смирился с поражением в гражданской и принимал участие в ряде тайных операций, например, по переброске агентов через латвийско–советскую границу. Понятно, что с такой характеристикой ему в 1940 году светило максимум 9 граммов в сердце, но дожидаться советской власти Николай Маршалк не стал — репатриировался в Германию. Ведь вообще–то он по рождению был немцем, а не латышом. В эмиграции жил с семьей в Берлине. За «вольные разговорчики» про Гитлера отведал и немецких лагерей. Скончался в 1951 году.

Как подумаешь, сколько таких людей, как Маршалки, и Россия, и Латвия потеряли в ХХ веке… Грустно.

Читайте также:
Как небольшая североевропейская страна была наказана за свою "абсурдную языковую политику"
Читайте Булгакова, чтобы понять, что происходит на майдане
В Первую мировую войну генерал Плеве на два года отсрочил падение Риги
Он бы и Австралию к Курляндии присоединил!
(Окончание. Начало в № 5 от 9 января.)
Из сумерек истории
.