24 Августа, Четверг

Ивар Калвиньш: «Дайте нам 40 миллионов, и мы превратим их в сотни миллионов»

  • PDF

delo_orgsintezНа прошлой неделе Академия наук Латвии наградила Институт органического синтеза за цикл работ года, позволивших создать новую молекулу милдроната.

Она в 40 раз активней предыдущей версии самого успешного экспортного латвийского лекарства. «Через 2–3 года наш препарат появится на полках аптек, но уже на сегодняшней стадии исследований этот продукт стоит около 250 млн. евро», — сообщил «ДВ» председатель совета фармакологической компании Grindex Киров Липман.

С 1957 года, когда в Риге начал работу Институт оргсинтеза, и до сегодняшнего дня латвийские химики разработали 20 медикаментов с собственными оригинальными веществами. В деятельности учреждения, правда, в годы независимости все большее место занимают бизнес–подряды аутсорсинга, где препараты разрабатываются для западных фармацевтических производителей. Даже на интернет–сайте института www.osi.lv актуальной информации на английском языке больше, нежели на латышском. Впрочем, из 15 проектов в разработке химиков 7 — это подряды исследований для латвийских фармацевтов, включая биржевые AO Olaifarm и Grindex, а также четырех менее крупных производителей.

Милдронат на 200 миллионов

— Мы передали Grindex предыдущую молекулу милдроната и почти сразу начали работать над новой формулой, — говорит «ДВ» Ивар Калвиньш. — В конце 2013 года завершили первый этап исследований: вещество в 40 раз эффективнее, чем предыдущий препарат, к тому же обладает рядом новых важных качеств. Например, это показания к применению не только до заболевания (придуманный в ЛССР милдронат улучшает кислородное снабжение клеток, в т. ч. головного мозга и кардиосистемы, применяется как естественный стимулятор и профилактическое средство при повышенных нагрузках, в спорте, пожилыми людьми. — Прим. авт.), но уже и при инфаркте и инсульте.

Мы добились важных улучшений и других параметров новой молекулы, встраивающейся в метаболизм человека практически мгновенно. Кроме того, дозировка активного вещества здесь снижается в 40 раз, что уменьшает себестоимость производства. Сейчас, в начале второго этапа исследований, новый милдронат потенциально стоит около 150–200 млн. евро. А после запуска в серийное производство и глобальных продаж будет стоить больше миллиарда. Через 4 года (расчеты Кирова Липмана более оптимистичны: через 2–3 года) новый милдронат появится в публичной продаже.

— В кризисном 2009 году правительство резко сократило финансирование вашего института, сейчас ситуация с бюджетом улучшилась?

— В первом полугодии по плану мы получим от государства финансирование в размере около 600 тыс. евро. Это, по сути, ничто при нашем обороте в 2013 году в 10 млн. латов. Не знаю, говорит ли политикам и чиновникам что–либо о нереализованном потенциале инновационных исследований в химии тот же успех новой формулы милдроната? Если вы посмотрите 3–летний план финансирования науки в Латвии, то суммы там такие же маленькие, и они далеки от докризисных показателей. Чуть увеличено базовое финансирование. И мы надеемся, 21% налога на добавленную стоимость с проектов, которые мы реализуем напрямую с ЕС после победы в конкурсах, будет возвращен нам Госкассой.

— Это проекты с полным финансированием еврофондов?

— Мы регулярно выигрываем тендеры ERAF и социального фонда, но тут мы участвуем в проектах, идущих напрямую из ЕС как рамочные, framework. Это проект по созданию новых, не резистентных к бактериям антибиотиков и антималярийных препаратов в составе консорциума Nabarsi (в этот европейский консорциум микробиологов, исследующих новые антибактериальные препараты за счет использования схемы ингибирования ферментов аминоацил–тРНК–синтетазы входят представители НИИ Латвии, Великобритании, Испании и Нидерландов) с объемом финансирования около 2 млн. евро. Выиграли проект развития научных центров с финансированием 5 млн. евро как лучший европейский институт. Наш третий проект с бюджетом 9 млн. евро — единственный в Европе направлен на поиск новых медикаментов в рамках инновационной инициативы ЕС.

На одной репутации не выедешь

— И с них вы платите в госбюджет НДС?

— Естественно! Была договоренность, правда, с правительством Домбровскиса, что этот 21% от суммы проектов, что мы из собственного кармана отдаем государству, будет возвращен в виде увеличения базового финансирования нашего института. Мы раньше не участвовали в европроектах в сфере исследований в органической химии, как программа научных ноу–хау Еврокомиссии Horizon 2020. Потому что не было смысла участвовать, если из нашего кармана вынимали 21% НДС от любого транша с европейским финансированием. Все кричали, почему Латвия не использует возможность участвовать в проектах, позволяющих вернуть деньги, которые государство платит за честь быть в составе ЕС, но приходилось избегать участия, когда сдирались налоги. Сейчас при новом правительстве переплаченный НДС вроде вернут.

— Вероятный премьер–министр Лаймдота Страуюма как раз с репутацией протекционистки латвийской экономики, не считаете так?

— Со Страуюмой до объявления ее кандидатуры на должность председателя правительства мы встречались дважды. Она не отличается отрицательными качествами, имевшимся у многих предшествующих премьеров: по крайней мере, пренебрежения к нуждам экономики у нее нет. Для нас теперь она –— это последняя возможность даже не восстановить, а выстроить заново инфраструктуру для инноваций с некоторыми элементами перекрытия фундаментальной науки.

— Что нужно Латвии, чтобы превратить знания в товар?

— Видите ли, я все время утверждаю, что лучший способ достичь успеха, это 100% финансирования государством. У нас в Латвии три сегмента наиболее перспективны: робототехника, биотехнологии и оргсинтез, плюс новые материалы, включая наноматериалы. Где это все? По химии поддержку получили 7 проектов, это 7 маленьких грантов, где в каждой программе работает по 3 человека. Разве это не дробление средств? Если бы это был один проект с 21 сотрудником, мы бы, может быть, в семь раз быстрее вышли на стадию клинических испытаний. А так… получим научные публикации. В Латвии критерием успешности научной разработки являются публикации (то есть, по сути, в журналах The Lancet или The Scientist грантополучатели описывают свои ноу–хау, благородно даря их коллегам из Индии ли Sanofi для дальнейшего использования. — Прим. авт.), мы занимаемся бескорыстным экспортом услуг.

— А что нужно вашему институту?

— Конструкторские бюро, экспериментальные мастерские и производства, лаборатории для тестирования свойств изделий и технологий. Нужно, чтобы предприниматель, инвестор мог оценить достоинства инновации и сделать хоть первые расчеты по ценам и продвижению на рынки сбыта. А пока есть только хорошая репутация.

— Разве тест–лаборатории не работают в бизнес–инкубаторах Елгавы и Вентспилса?

— Это капля в океане. Литовцы заканчивают строительство пяти долин по развитию инноваций, а Латвия за последние годы не вложила в это ни цента. Политики и чиновники в Латвии не понимают отличие науки от инноваций. Не понимают, и все! Я надеюсь, протокольное решение Кабинета министров от 17 декабря 2013 года будет принято: а там значится, что развитием кластеров инноваций должен руководить премьер.

О чем говорил Дарвин

— Диктатура?

— Монолитность! Больше всего меня сегодня беспокоит неуспех переговоров между комиссиями ЕС и Латвией о целевом использовании еврофинансирования следующего учетного периода. ЕК указывает: минимум 44% от объема евродотаций Латвия должна выделять на исследование инноваций и развитие, а в правительстве под эту графу расходов норовят выделить 14%. Три раза переговоры по этой теме заходили в тупик. Сейчас будет уже четвертый подход. И все более высоки риски, что если не будет объявлено новых конкурсов к середине этого года, Латвия не получит еврофинансирование. Критичен конец 2014 года: все проекты текущего финансового периода должны быть завершены до июля 2015 года. А где новые конкурсы? Нет их. И если они не будут объявлены в ближайшие полгода (а с начала тендера до заключения договора проходит около года), Латвия останется без европейских денег.

— А может, так и лучше? Ваш–то институт при нищенском госфинансировании 85% средств находит у частных фармацевтов. Выживает сильнейший, согласно Чарльзу Дарвину.

— Согласен, вы правы! Рыночная модель экономики поддерживает эволюцию сильнейшего. Но исходные позиции должны быть одинаковы! Давайте тогда посоревнуемся с Японией, США, Индией и Китаем. А у нас экспериментальный завод отняли, конструкторские бюро ликвидировали, всю базу для исследований отняли и уничтожили, а теперь — посоревнуйтесь. Как тут нашим фармацевтам перешагнуть Genentech, Novartis, Merck&Co или Sanofi? Как, если у нас в Институте оргсинтеза нет лаборатории хорошей практики GLP, вивария? Готов доказать, что при целевых инвестициях порядка 40 млн. евро, вложенных в развитие инфраструктуры, мы можем создать базу для нашей промышленности для производства химпродукции на сотни миллионов латов в год.

— Над какими лекарствами работает институт — в основном, предположу, дженерики?

— Ну, не только. Завершили проект антиракового препарата Rigivir (рижский вирус): в его случае вирус ECHO–7 virus strain воздействует на опухлевые клетки, модулируя их поверхностные структуры и подвергая исключительно раковые клетки действию специфических цитотоксических иммунных механизмов. Уже в аптеках. Получено разрешение U. S. Food and Drug Administration на продажи в США также применяемого в онкологии препарата белиностат с нашей молекулой. Милдронат и фторафур хорошо продаются на внешних рынках.

— Сколько у института патентов?

— Лично я участвовал во многих программах, с той же виротерапией вируса Rigivir. Но как помните, наше государство до середины 2013 года три года запрещало институтам, получающим бюджетное финансирование, заниматься патентованием собственных разработок. Три года длился этот крейзи мораторий. И мы распродали все наработки прошлых лет, до 2010 года: лучше так, чем они устарели бы и стали никому не нужны. После долгих дебатов парламент все же принял поправки к закону о науке и разрешил нам патентовать. А деньги на это где? Скажем, мировой патент на весь период действия препарата стоит 250 тыс. долларов, ну по законодательству ЕС это гроши: до 15 тысяч евро плюс пару тысяч евро на поддержку патента каждый год. Но не мы собственник патентов, а собственники компаний–инвесторов. Пока государство не будет поддерживать собственные исследования, мы будем заниматься экспортом знаний. Знаете, рентабельность в латвийской фармацевтике не ниже 15%, а на западе — 40%. Дарвин о таком и не подозревал.

Читайте также:
После вступления в ЕС объемы производства упали на 40%. Увы, оправиться не удалось до сих пор
На прошлой неделе правительство утвердило разработанный администратором Харалдом Велмерсом план продажи LiepAjas metalurgs (LM).
Поэтому и вводят запрет на копчение колбасы, считает латвийский производитель
"О нормах на копчения бизнес предупреждали"
Это объяснил глава Ассоциации легкой промышленности
О тонкостях производства шпрот и прочей рыбы в Латвии
.